ысленно):
Дорога заволокла Чепурного надолго. Он пропел все песни, какие помнил
наизусть, хотел о чем-нибудь подумать, но думать было не о чем - все ясно,
оставалось действовать: как-нибудь вращаться и томить свою счастливую
жизнь, чтобы она не стала слишком хорошей, но на телеге трудно утомить
себя (Ч:87).
Тогда герой решает побежать рядом с телегой, а потом садится на лошадь
верхом и, отпрягши телегу, бросает ее среди дороги, на произвол первого
встречного. Здесь, как и во многих других местах, труд у Платонова лишен
смысла не потому, что в этом заключается злая авторская ирония (или - не
только потому), но, на мой взгляд, потому что в таком труде - именно
квинтэссенция человеческой деятельности для него.
Чувство телесно, но не самодостаточно, не замкнуто в человеческом теле:
чтобы вполне осуществиться, оно должно быть выражено и воспринято -
желательно прямо тактильно, через контакт с телом другого. Примат чувства
(дружбы и товарищества) поразительным образом господствует даже в сценах
убийства у Платонова - между расстреливаемыми "буржуями" и расстреливающими
их "чекистами" возникает что-то вроде любовных отношений:
Раненый купец Щапов лежал на земле с оскудевшим телом и просил
наклонившегося чекиста:
- Милый человек, дай мне подышать - не мучай меня. Позови мне жену
проститься! Либо дай поскорее руку - не уходи далеко, мне жутко одному.
<...>
Щапов не дождался руки и ухватил себе на помощь лопух, чтобы
поручить ему свою дожитую жизнь; он не освободил растения до самой
потери своей тоски по женщине, с которой хотел проститься, а потом его руки
сами упали, более не нуждаясь в дружбе.
<А вот "коммунист" Пиюся никак не приспособится добить лежащего на
земле "буржуя", Завын-Дувайло:>
Дувайло еще жил и не боялся:
- А ты возьми-ка голову мою между ног и зажми, чтоб я криком закричал,
а то там моя баба стои |